Монахиня Анисия (Перова)
Я раньше жила в Эстонии с мамой и папой, и мы часто ездили в монастырь Пюхтицы. Мне там нравилось, природа красивая: сосны, озеро.
Когда подросла, появились мысли о замужестве, но и о монастыре тоже задумывалась. «Хочу в монастырь», – словно не от меня внутри кто-то говорил. С такими неопределёнными мыслями приехала я с родителями в Сергиев Посад, в Троице-Сергиеву лавру, к старцу Науму. Он не сразу смог принять, пришлось ждать и молиться у дверей его кельи. На третий день приезжает отец Пётр к старцу и две игумении – матушка София и матушка Мария (ныне почившие). Я, вроде как, с женихом приехала, взять благословение на брак, а у самой мысль «хочу в монастырь». Этими мыслями я с матушками поделилась. Так мы и оказались все вместе у старца: отец Пётр, матушки и я. Матушки после разговора со мной говорят старцу: «Эта девочка в монастырь хочет». Зашёл отец Пётр с сёстрами. Такой он мне высокий показался, запомнила его руки на уровне моих глаз. Позже старец сказал своё благословение: «Поезжай к отцу Петру, там автобус 27, беги, а то опоздаешь», а игумениям наказал: «Проводите её». Дальше помню всё, как в тумане: бегу на остановку автобуса, за мной игумении бегут, выполняют послушание. Им тяжело, не успевают, говорят мне вдогонку: «Беги, мы не успеваем за тобой, мы же старенькие» Подбегаем, а там стоит белая Волга, в ней отец Пётр с водителем. Увидев меня, сразу: «Ты ко мне? А коров доить умеешь? А петь умеешь? А в «музыкалке» училась? Садись к сёстрам в автобус, поехали с нами!» У меня страх, говорю ему: «Батюшка! Да куда? У меня документов нет, ничего с собой нет, вот так сразу?». Отец Пётр распорядился сходить своему водителю со мной, забрать вещи и документы. Прощаясь со знакомыми женщинами в иконной лавке, я выслушала радостное их напутствие о том, как радостно и правильно выполнить первое благословение. Они торжественно благословили меня иконой Николая Японского и, вздохнув, отправили в монастырь на подвижническую жизнь.
Так, оказавшись в автобусе с первыми шостьенскими сёстрами, я уезжала в неизвестность. От волнения и страха я плакала всю дорогу, а сёстры пели песни о коне, с которым так хорошо гулять в одиночку в поле, о бодрости духа и любви к Родине.
Я с замиранием сердца думала о том, что мне всего двадцать лет и ЧТО меня может ждать в незнакомом далёком Шостье, в котором так прекрасно общаться и гулять ночью с конём.
Это было зимнее время, 2003 год. Заснеженная деревня, как игрушечная, казалась утопающей в сугробах, с небольшими расчищенными тропинками. Мой монастырь, в который определил старец, состоял из одного старого корпуса и небольшого строящегося нового домика. Деревянный забор, теплица, признаки начинающегося хозяйства и всё. Началось знакомство с сёстрами и новыми правилами. Одна из сестер показала мне «удобства»: «Вот здесь ванна, но помыться не получится, так как воды нет(!), но если очень нужно, можно наносить из крана на улице бидонами и тазиками. Печку нужно топить круглосуточно, ибо она – главный источник тепла».
Следующее назидание я получила от другой сестры. Она сообщила, что рано утром надо ходить на правило в Никольский храм и желательно опередить всех. «Кто придёт первым, тот получает самую большую благодать», – торжественно и убежденно прошептала она. Утром, пробираясь по пояс в снегу, в темноте, так как фонарей тогда не было, дорог не было видно, а всё заметало за ночь, мы пробирались к Никольскому храму на монашеское правило. Я одета по-городскому, поэтому юбка, сапоги намокали от количества снега и в таком заснеженном виде мы приходили в храм.
Тогда правило начиналось в полной темноте, с одной зажжённой свечой. Я стояла как вкопанная и совершенно ничего не видела, а только старалась изо всех сил вслушиваться в слова молитвы. Бесконечное чтение – одно закончилось и начиналось что-то другое. И так без конца. Рассвет уже начинался, наконец, можно было рассмотреть стены храма, обшарпанные и серые, старые коврики под ногами и на скамейках. Я думала, что попала в семнадцатый век, вспоминался древний патерик с описаниями сурового жития подвижников. Терялось ощущение времени и мне иногда казалось, что это мне всё снится и происходит не со мной.
Так проходили первые годы жизни в Шостье, в послушании и молитве. Батюшка приезжал часто, много разговаривал с сёстрами, утешал, поддерживал, исповедовал и многим дарил чётки.
С замиранием сердца ждала и я такого подарка от него, в мыслях проговаривая: «Я тоже хочу подарок».
Наконец услышала долгожданное: «У меня есть для тебя одна вещь, освободишься от послушания в коровнике, приходи». После послушания несусь к нему со всех ног. Отец Пётр торжественно достаёт большую красивую книгу – «Всё об Эстонии. Древние эсты». «Господи, помилуй! Зачем же мне будущему монаху эти эсты? А я же чётки ждала! Это шутка?» Видимо, всё так отразилось на моём лице, что Батюшка это увидел и мгновенно выпалил: «Ой, я же забыл!», и выносит маленькие чёрные чётки, «на тридцать», с красными шариками. Переживание ещё то! Всем большие, а мне такие маленькие? Какие же мы были непосредственные, как дети!
Запомнилось, как шили первое облачение на постриг. Никто ничего не умел и не знал. Опыт был только у монахини Иоанны (Сизиковой), она уже шила облачение и апостольники, поэтому Батюшка определил её руководить процессом шитья, а остальным помогать. Матушка Антония (Минина) (тогда послушница Татьяна) дала в помощь монахине Иоанне почти 10 человек. «Кто может шить?» – по-деловому поинтересовалась она, но была разочарована. Опыт у всех был только по пришиванию пуговиц. «Ладно», – опять спокойно изрекла она, и, повернувшись ко мне, сказала: «Будешь обрабатывать петли вручную и пришивать пуговицы, на каждую пуговицу – двенадцать поклонов».
Я послушно и благоговейно делала поклоны и, не дыша, пришивала пуговицы. В ту ночь мы должны были сшить две рясы, апостольники, отдыхали прямо здесь, в швейной, под столом.
Но это было первое облачение и первый постриг в обители.
Как-то весь пост батюшка не приезжал, у меня накопилось множество вопросов, я очень сильно унывала, плакала сильно, не справлялась с эмоциями, поэтому, как сейчас говорят, «заедала» свой стресс. Сильно поправилась на свежевыпеченном хлебе, да так, что когда приехала в Лавру, мои знакомые тётушки из иконной лавки, увидев мои размеры, удивлённо воскликнули: «Батюшки!»
Наш духовный отец слушал, как я рассказывала о своих переживаниях и плакала. Он с любовью тогда сказал: «А знаешь, твоя мама сюда приедет!» Я опять в плач: «Не приедет!» А он говорит: «Приедет, вот увидишь!»
Действительно, приехали мои родители – и папа, и мама. Сидят с чемоданчиками на брёвнах, возле храма Успения. Папа тогда не настроен был оставаться, говорил: «Танюша, поедем домой». Да где там! Божий Промысел! Папа здесь остаток жизни прожил, здесь его и похоронили. И мама осталась в Шостье жить рядом с монастырём.
Инокиня Евфалия (Благушина)
Было это в 2006 году перед праздником Крещения. Зима. Знаменитые крещенские морозы. Я была тогда еще студенткой педагогического университета. Сессия чудесным образом сдана досрочно, и по благословению батюшки Петра первый раз приезжаю в монастырь.
Первое впечатление после Москвы – это обилие белого снега, простор и тишина. Службы в плохо тогда отапливаемом храме. Все прихожане, чтобы не стоять ногами на холодном полу, приносили с собой картоночки под ноги. Вспоминаю замерзший пруд, который мы переходили по сугробам, сокращая себе дорогу к храму, чистку снега огромными деревянными лопатами. Все это для меня, москвички, привыкшей видеть зиму из окна автобуса, необычно и странно. Первый опыт чтения Неусыпаемой Псалтири. И люди. Люди, которые меня окружали.
Монастырь оказался очень молодой, почти все вокруг – мои ровесницы, такие же вчерашние студентки, которые оставили всё, и пошли по такому, как мне тогда казалось, странному пути. На всю жизнь запомнила, как батюшка на исповеди показал мне на сестёр в храме и сказал очень значимые для меня слова: «Посмотри на них, они отдали свою молодость, время, свои силы – Богу». Конечно, тогда невольно вставал вопрос: «А что же могу отдать Богу я? Неужели так и проживу свою жизнь в тепленьком уголке, для себя?» Было страшно, не хотелось оставлять такой знакомый и уютный мир. Но душа уже услышала зов, хотя разум еще противился всему, что его окружало.
Паломники жили тогда на втором этаже, над трапезной. В их распоряжении было просторное помещение, в котором сейчас располагается швейная мастерская. Каждому в «собственность» выделялся матрас, который лежал прямо на полу, а вместо тумбочки полагался пенек, который ставили у изголовья. Нам тогда казалось это очень «по-монашески» и поэтому очень нравилось. Вместе со мною в комнате было еще человек семь таких же молодых студенток, которые по благословению батюшки отца Петра приехали паломничать в монастырь. Поэтому скучать не приходилось. Вечерами в нашей паломнической комнате было довольно шумно, весело и так же знакомо, как на студенческих «квартирниках». Вот только темы разговоров были совсем другие. Именно здесь я узнала слова «послушание», «преодоление себя», «жертвенность». Всё было трудно, всё было в первый раз: начистить целую ванну рыбы, тяжелыми деревянными лопатами, за ручку которой брались сразу по двое, расчистить снег вокруг храма, помочь вывезти навоз в коровнике, два часа не прерываясь читать свою череду Псалтири.
Шостье разрушило все мои «книжные» представления о монастыре. Было тяжело, сложно и… интересно. По приезду домой я сделала запись в своем дневнике: «Если уходить в монастырь, то только не в Шостье». Знала бы я, что уже через полгода сама переступлю порог монастыря с решением остаться здесь навсегда, а еще через четыре месяца буду зачислена в послушницы.
Оборачиваясь назад, невольно вспоминаешь слова, ставшие уже избитыми, но сколько в них порою горькой правды: «Если бы люди знали, какая радость их ждет в Царствии Небесном, все бы пошли в монастырь. Но если бы знали, какие скорби ожидают монаха, никто бы не дерзнул пойти». И главная скорбь – встреча с самим собой. Не молитва, о которой так много читал, и не полёт души, а горькая встреча с самим собой: своими немощами, своей слабостью и несовершенством. Часто люди, впервые переступающие порог монастыря, ожидают от его насельников совершенства добродетелей: любви, кротости, незлобия.
Но добродетели не вырастают так просто, как грибы после дождя.
И порою, когда люди видят немощи и несовершенства монахов, никто даже не подозревает, что в этот момент происходит самая главная первая встреча – встреча с самим собой.
И уже из этой встречи, когда мы увидели себя не такого, как я себе придумал и хотел бы видеть, а себя такого, какой я есть на самом деле. И тогда, из этой грязи несовершенства происходит вторая ГЛАВНАЯ встреча со своим Творцом. И только после многих лет поисков и потерь, когда душа смирится в своей немощи, когда слова «без Тебя не могу ничесоже», проникнут во все силы души, происходит третье чудо – Господь «немощная врачуяй и вся исполняяй» дарует душе чистоту добродетелей.
Но тогда это всё казалось очень далеко, почти несбыточно.
И была зима, мороз и мой первый в жизни монастырь.
Инокиня Стефанида (Чапурина)
Батюшка был строгим. Я его побаивалась. Один раз пришла к нему на исповедь, а он ласково так на меня смотрит и спрашивает: «Тебя как зовут?» Я отвечаю: «Татьяна». А он: «Надо говорить грешная Татьяна».
Был еще такой случай. Сидим как-то – Матушка и я – в приемной, ждем исповеди. Я жалуюсь Матушке: «Ни одной мысли нет. Что говорить?». Выходит Батюшка. Оборачивается на меня и говорит: «Ну, и что ты тогда пришла!».
Инокиня Серафима (Давыдова)
Отец Петр духовно «опирался» на Евангелие. Он говорил: «Если вы не можете разрешить свои вопросы, разобраться друг с другом, читайте Евангелие, просите Бога, чтобы Он вас вразумил. Что может быть сильнее Божьего слова!» Любил читать Апостол. Когда батюшка приезжал исповедовать, и нас собиралось много около его кельи, сначала мы соборно читали Евангелие, а потом он начинал принимать по одному. У него была такая нагрузка! Такой ритм жизни! Около него постоянно находились люди. Не всякий выдержит. Батюшка говорил так: «Ждете меня – молитесь, чтобы Бог вразумил меня, как вам помочь; идете на исповедь – читайте пятидесятый псалом, чтобы мне открылась воля Божия». Такое было смирение и пример для нас. Все время призывал нас молиться.
Один раз дал мне послушание – выучить первую кафизму.
Я старалась, учила и выучила. Он приехал, меня не спрашивает. Я ему напомнила про послушание, а он улыбается: «Выучила – читай!»
Матушка Надежда Постникова
Об отце Петре можно много рассказать, да и другие расскажут, как храм восстанавливали, как трудились вместе, как мусор выгребали, как строили. Всё было впервые, все свежо в памяти, всё пройдено, но я хочу рассказать об одном лирическом эпизоде, который врезался в память, как картинка. Один раз мы поехали за грибами в лес с отцом Петром, разбрелись по лесу, потом стали друг друга искать и отца Петра. Я смотрю – поле огромное, а через него идет отец Петр с корзиной. Высокий, седой, борода белая, развевается. На нем серый подрясник, а в руках палка суковатая. Ну, картина «святой странник», так красиво это было, что мне врезалось в память. Я почему-то тогда от умиления и восторга от этой картины взяла этот его лесной посох и долго его хранила.
Владимир Данилин
Приходилось много принимать разных решений при строительстве и в решении других вопросов, Батюшка молился, мог сам предложить решение, но не настаивал, а советовался: «Как ты думаешь?» – спрашивал и Георгия (Георгий Всеволодович Лозовой-Шевченко, друг отца Петра), и меня, и других. Потом говорил: «Хорошо, делайте, я посмотрю». Отец Петр был строгий, но с любовью.
В первые годы в Церкви было много воодушевления, горячего желания – как можно больше сделать и получше. Как-то решил я Батюшке купить на Пасху хороший подарок, отыскал в Софрино красивое яйцо – сувенир, дорогое. Подарил торжественно, очень хотелось Батюшку порадовать. Когда батюшка сам дарил на Пасху красные яйца прихожанам, я смотрю, а он моё это дорогое яйцо женщине отдает. Она была из простых: старенькая, кажется, уборкой занималась. Тут во мне всё «поднялось», думаю: «Как так?! Я искал, выбирал специально для него, а он тут-же передаривает!». Батюшка понял мое расстройство и говорит мне после: «Ну, что ты так расстроился? Если ты мне его подарил, значит, оно моё, вот я и решаю, что с ним делать.
Да если бы я все ваши подарки у себя оставлял, мне бы пришлось не одну квартиру покупать для хранения. Она – женщина простая. Никогда такого не купит, такой подарок для нее – радость, а для меня лучший подарок – купите что-то для храма». Урок такой преподал.
Стали мы с Георгием думать, что же купить для храма? А потом решили, что вместе поедем в Софрино и посмотрим, что купить. Приехали в отдел церковной утвари, тогда еще только все возрождалось, разруха была. Батюшка говорит: «Вот мне бы купить Напрестольное Евангелие». Выбрали большое, красивое, с каменьями. Тяжеленное! А в Заиконоспасском тогда служил дьякон Владимир, ему пришлось выносить это Евангелие. Он кряхтел и говорил: «Я его держу и рук не чувствую, а отец Петр только улыбается, глядя на меня».
Батюшка очень любил хоровое пение. Сам, будучи руководителем и вдохновителем известного в России и за рубежом хора «Благозвонница», он и сестрам, и мирянам говорил всегда: «Пойте, собирайтесь вместе и пойте. Ведь раньше как жили. Тяжело, а все время пели. Пойте народные песни, военные и патриотические песни. Пение – это молитва, плач по Богу. Уходят злые помыслы, дух умиротворяется».
Было у батюшки послушание от отца Наума – помогать советами и исповедовать сестер Покровского монастыря во Владимирской области. Монастырь этот находится на острове, и чтобы в него попасть, надо пересечь блокпосты детской колонии, которая находится на пути, разрешение получить. Словом, свои трудности. Мы приезжали часто в этот монастырь, и Батюшка помогал его восстановлению, исповедовал. На глазах у нас восстанавливалась эта обитель.
В один такой приезд был курьезный случай. Мы приехали втроем – батюшка Петр, Георгий и я. Все посмотрели, обсудили дела, смотрим – красиво так у них, преображается, даже рояль стоит. Батюшка закончил исповедь исповедовал и заторопился уезжать. Очень не любил, когда долго его провожали. Заторопился: «Скорей, в машину, поехали, надо еще через посты проехать» Садимся с ним, едем. Он что-то о делах меня спрашивает: «А как ты думаешь?» Я по обычаю ответил. Он спрашивает: «Георгий, а ты как думаешь?» За спиной тишина. Батюшка опять: «Георгий! Ты чего молчишь?» Оборачиваемся и… видим, что Георгия в машине нет! Забыли впопыхах, торопились! Мы назад, здесь же дорога непростая, надо проверки пройти, КПП.
А по дороге уже нам навстречу игуменья с Георгием бегут…
Бывали случаи, что он был строг с кем-нибудь. Люди не все выдерживали, уходили. Отец Петр переживал, и если узнавал, что человек ушел в другой храм, то радовался. Говорил, что самое главное – в церкви человек остался, не ушел в мир.
Ирина Данилина
Я больше запомнила случаи с воскресной школой. Она была у нас сразу в Заиконоспасском монастыре. Детей ходило много, работали с ними педагоги. Один раз дети приготовили много подарков отцу Петру на день Ангела. От детей он принимал всегда с радостью, а потом говорит: «А мне нужно каждый подарочек отмолить».
Воскресная школа иногда ездила в Рузу, там у нас свой дом. Все-таки природа, свежий воздух, его так не хватает в Москве – этого простора, свежести. В очередной день приехали из Рузы, и старшие стали жаловаться отцу Петру на детей, что они плохо себя вели – кричали, бегали, баловались. Батюшка не стал ругать детей, а сказал воспитателям: «Посмотрите, сколько они получают информации, они же устают, это же дети! Им надо выплеснуть! А как? Они попали на природу, увидели чистый снег, почувствовали свободу, вот и порезвились немного, не ругайте их за это».